А между тем где-то в параллельной вселенной...

Впрочем, эту мечту разделяют многие.

Впрочем,в этой реальности живут многие

Но если он живет лишь сегодняшним днем и не думает о дне завтрашнем, так, что, стоя перед господином и ожидая его приказаний, он думает об этом как о своем последнем мгновении, а глядя в лица родственников он чувствует, что никогда не увидит их вновь, тогда его чувства долга и преклонения будут искренними, а его поведение будет исполнено верности и сыновней почтительности.
Во имя Священного Императора.
Повод был нужен, и в правоте своей Кику не сомневался нисколько, ни секунды. Руки в крови марать не боялся – ему ли доходить до сантиментов по данному поводу? Сколько трупов на пути к расширению территорий, на пути к успешному развитию, что небольшая военная база даже и не вызывала тени сомнения. Бомбить, значит бомбить. В конце концов, Ему виднее. Несмотря на выступление на фашистском фронте, Страна Восходящего Солнца, конечно, не был сторонником Германии в полном понимании данного слова. Цели преследовал, безусловно, свои, тактику разрабатывал сам, старался согласовывать, да, но скорее… из вежливости? Возможно. Союзники, но не компаньоны.
В войне нельзя никому доверять, ни кого надеяться. Впрочем, он привык к изоляции, к одиночеству. Непонятно было, когда пытались открыть, влезть, понять, добраться до сокровенного, туда, куда ходу не было никому, несмотря на старания.
Дело Великого генерала Танака, правда, по мнению Хонды, все же переборщившего в общении с арийцами, должно процветать. Увлекающийся человек. Конечно, мысли Япония не озвучивал и не собирался даже – если политика генерала угодна Императору, дело страны - смиренно подчиниться.
Очень на руку Людвиг-сан развязал кровопролитие с Советским Союзом, очень вовремя Европа принялась азартно рубить друг друга на куски. Да и черт бы с ними, пусть и вовсе сравняют все с землей. Хонда тогда сам увлеченно крушил брата, желая одного – господства в землях Янцзы и Хуанхе…
Людвиг-сан был также унижен и растоптан во времена той, предыдущей войны, и его единственного, пожалуй, Хонда и уважал. Сильный, молчаливый, строгий и подтянутый, казалось, внутри него стальной стержень – не зря Бисмарка-сана прозвали тогда Железным Канцлером. Бестолковая, кричащая Европа во вторую войну даже не поняла, что захватывают ее по тому же плану, что и до этого. И кого же из них брать в расчет? Свора мелких буржуазных стран, все на одно глупое белое лицо.
Если и воевать – то на стороне того, чей дух ближе. Он уважал господина Гитлера – потому что мог попробовать понять – не до конца, не во всем, но так близка прославляемая им идеология ему самому. Избранность, все, что угодно, только не равенство – не равенство друг другу, не мог крестьянин был равным феодалу. Ведь тогда выходит, что просвещенный, образованный человек, карма которого обучать и взращивать знания, сравним с земледельцем, копающимся в земле, занимающимся трудом, несомненно нужным и полезным, но участь одного – труд физический, другого – духовный, и не будут они никогда на одной ступени. У каждого свое место в жизни и обществе, и Хонда справедливо считал, что демократия погубит вся и всех.
И американец, одновременно непонятный и грозный, как любой чужеродный его собственной системе, его образу мышления, поэтому внушал особый страх и одновременно – трепет? Не найти на свете более полярных стран, чем я и ты.
Сейчас он видел перед собой лишь одно лицо, достойное назваться его соперником, лишь одно – остальные его уже не интересовали, он не мог позволить ему остаться в стороне вселенского пожара, нет, он уже поднес спичку к пороховой бочке, он сделал решительный толчок, да нет, мощный пинок под зад, если отбросить красивую метафору и назвать вещи своими именами.
Он вновь и вновь всматривался в своего врага, большого, сильного, от него веяло чужеродностью и опасностью. Как я хочу отплатить тебе за всю боль и унижения, как ты противен мне, со своей глупой системой, ты, который как никто стремится вмешаться в мои дела, пытается загнать меня в рамки, подмять под себя, ограничить меня на море, в воздухе, давай, попробуй, рука об руку с Советским Союзом, вы же терпеть друг друга не можете, а теперь вам придется объединиться, если хотите добиться чего-то. Но объединишься ли? Поступишься ли своими принципами? Ты же один хочешь быть вершителем мировых судеб. Как все мы, собравшиеся здесь, как стая шакалов рвущих друг другу шкуры, за клочок плодородной земли. Какая Лига Наций, какая, к черту,борьба за права людей, за мир, высокопарный бред идеалистов...
Он сглотнул, уже не мог сдерживать себя – да и не хотел, зачем? Что теперь, когда за спиной все пылает? Мир болезненно корчится.
Он встретил глаза американца прямым, холодным взглядом.
– Пожалуй, можно назвать приятным ощущение сиюминутного превосходства. Но я не упиваюсь им, каким бы отравляющим и пьянящим оно не было. Ибо понимаю – теперь все будет жестче. Совсем серьезно. Ведь печальное вступление в войну такой державы…- сам не заметил, как понизил голос до свистящего полушепота. Его било, колотило и морозило изнутри. И Хонда едва сдерживал смех, рвущийся откуда-то совсем не из него. Что творится? А какая разница. Теперь вкус крови будет ощущаться больше, чаще, гуще.
Кику сам не понял, что произошло, как – он просто рванулся вперед, размахиваясь и только звук удара, словно спусковой крючок, высвободил полу безумный боевой клич, самому себе напомнив кого-то и что-то оттуда, что оставалось далеко позади. Не целился - куда ударил, он не понял, не разобрал и насколько сильно нанес повреждения, и вообще, нанес ли. Чем бил – рукой или выхваченным на ходу оружием, по крайней мере, сейчас руки были пусты. То ли брызнуло что-то красное, то ли показалось, японец отступил на пару шагов, глядя в землю, тяжело дыша и трясясь – ему хотелось рвать и почему-то рычать, но что-то на задворках сознания бормотало о неприличности поведения. Вместе с тем Кику не расслаблялся – последует ли ответ, он был готов к почти любому повороту событий. Одна лишь мысль стучала в висках, не давала покоя и заглушала голос – свободный_ Тихий_океан.